c 15 января 2010 года по
7 февраля 2010 года , Московский музей современного искусства
Его имя не слишком знакомо широкой публике, поскольку мастер сознательно избегает активной выставочной деятельности. Отказ от шумного успеха и суеты носит для художника во многом программный характер. Удивительный феномен этого мастера кроется в своеобразном «пространстве молчания», которое окружает все его творчество. Не только потому, что самобытное дарование Айзенштата требует от зрителя тишины и сосредоточенности. Реальные бытовые мотивы на его картинах обретают сложное философское звучание: в них, независимо от сюжета, ощутима онтологическая значимость, соотнесенность c неким высшим началом.
Александр Айзенштат принадлежит к тому редкому «интуитивному» типу художников, которые свой главный импульс для творчества получают изнутри. Сложная география жизни — Иерусалим, Цфат, Париж, Рим, Москва — накладывает специфический отпечаток на его искусство, которое трудно связать с какой-то определенной культурной средой. Александр Айзенштат родился и вырос в Москве. Здесь в конце 60-х учился живописи в мастерской художника С.П. Скульского. Покинул СССР в 1974 году. Айзенштат — гражданин Франции, в настоящее время живет в Израиле, а писать предпочитает в Иерусалиме и Подмосковье. Выставка «Спектр жизни» объединяет около 70 работ последних лет, разделенных на серии: «Спектр жизни», «Город», «Игрушки», «Натюрморты», «Силуэты», «Кафка».
Живопись Айзенштата нетороплива и сдержанна, она аскетична в своей основе. Многие произведения написаны в почти монохромной гамме, но отсутствие яркой цветности лишь подчеркивает множественность смыслов, таящихся в его картинах, и создает особое метафорическое пространство, насыщенное культурными реминисценциями. Полотна мастера невольно вызывают в памяти образы Мунка, Кирхнера, Штеренберга, Шагала и в то же время демонстрируют отчетливый, легко узнаваемый авторский стиль, в котором национальное и религиозное соединяются с общечеловеческим. Живопись Айзенштата метафизична по своей сути; если попытаться определить «жанровую» принадлежность работ, то, наверное, ближе всего окажется литературно-философский жанр притчи, предполагающий движение от частного случая к всеобщему смыслу. Понятные вне конкретного исторического контекста, обладающие проникновенным поэтическим языком картины Айзенштата, подобно сократовскому вопрошанию, ставят перед зрителем множество вопросов, ответы на которые он должен найти сам.